Клиника

Понедельник - 8 ч 45 мин. В клинике идет утренняя конференция. Собрались, как обычно, все: старшие и младшие научные сотрудники, доцент, ассистенты, старшие сестры, дежурные сестры - это свои. Много и посторонних: врачи-курсанты, слушатели факультета усовершенствования преподавателей - на этот раз цикл доцентов, два гостя из Болгарии - доцент из Пловдива Павел Став- ров и старший ассистент из Софийского института ортопедии Любен Стоков, приехавшие в клинику на рабочие места.

Ровно в 8 ч 45 мин начинаю конференцию. Боковым зрением улавливаю мелькнувшую тень Аркадия Черепанова - "мэ-нэ-эса", как обычно, опаздывающего на одну-две минуты. Мне всегда смешно, когда этот большой парень старается незаметно, бочком проникнуть на свое место. Стараюсь скрыть свое веселье и выглядеть хмурым.

Отчитываются дежурившие ночью сестры. Слушаю внимательно и подсознательно сопоставляю с тем, что видел при утреннем обходе клиники. Обычно еще до утренней конференции, в половине восьмого я появляюсь в клинике и обегаю все палаты, заглядываю во все уголки. Смотрю тяжелобольных. Так что к началу конференции - в курсе всех дел, во всеоружии.

Отчитался первый пост, второй, третий... Прошу задавать вопросы. Молчат. Вопросов нет. Прошу старших сестер внести свои предложения по дежурству и сделать замечания. Их у меня две - Нина Михайловна Рязанова (старшая операционная сестра) и Тамара Даниловна Черняева (старшая сестра клиники). Молчат. Очень хорошие они. Знают о всех недостатках, случившихся за дежурство, но молчат. Не хотят поставить в неловкое положение своих подчиненных. Я отношусь к этому спокойно, так как знаю, что "за кулисами" конференции за все с виноватых будет спрошено!

У меня всегда есть замечания. Сначала о работе дежурной бригады. Уточняю выполнение назначений, что, кем и по какой причине не доделано. Обычная история. В листке назначений написано, а в истории болезни нет, или наоборот. Виновные опускают головы книзу. Выяснять, кто виноват, нет надобности, и так видно. Вон Миша сидит с опущенной головой. Не зря. В его первой палате у двух послеоперационных больных не протерта спина. Понимает, что виноват. Сидит насупившись. И Виктор тоже виноват - в его второй палате тоже недоделки, но он сидит с гордо поднятой головой. Такая у него манера. Сестер отпускаю.

Теперь начинаю нелицеприятный разговор со своими сотрудниками. Прошу учесть сделанные замечания. Повторяю в который уже раз прописные истины о долге врача, о их обязанностях, о том, к чему эти ошибки могут привести и так далее, и так далее. Сидят и слушают. Уверен, что сильно не переживают. Поочередно спрашиваю провинившихся сегодня Мишу и Виктора, все ли им понятно из сделанных мною замечаний? Оба соскакивают как солдатики, радостно кивают головами. Это должно означать, что они все поняли, тяжело переживают свои ошибки и что больше никогда не повторят их. Свежо предание... С приемом-сдачей дежурства закончено.

Опрашиваю о состоянии тяжелобольных в клинике. Нуждается ли кто-либо из них в срочном осмотре, в изменении назначенного лечения, в перевязке? Делаю замечания о подмеченных мною недоделках врачей. В седьмой палате плохо уложена пожилая женщина с переломом шейки бедра. Нужно срочно уложить правильно. Саша, мой ассистент по кафедре, ведет эту палату. Как всегда, внешне галантный, с улыбкой превосходства, делает удивленное лицо. Будто бы для него это исключительный случай. В третьей палате у Игоря неправильно уложена больная, оперированная по поводу врожденного горба - лежит на подушке, что совершенно недопустимо. Милостиво обещает устранить недостаток. Лицо его не дрогнет. Выдержан. Молчалив. Разобрались и с этим вопросом.

Оглашаю список операций на завтра. В списке обозначено место каждого из участников. Все знают твердо свои места. Замена возможна только с моего разрешения, если будут представлены убедительные и неоспоримые доводы в необходимости такой замены. Так как разговоры по этому поводу со мною всегда трудны, то замен практически не бывает.

Напоминаю, что в час дня (ровно в час!) начнется разбор больных, вновь поступивших в клинику и прошедших обследование. Уточняю поименно перечень этих больных. На этом в понедельник утренняя конференция завершается.

Приглашаю к себе в кабинет курсантов и слушателей. И Геннадия Коржавина - моего доцента. Расспрашиваю их о жизни. Нет ли каких-либо пожеланий, вопреки составленной программы их работы. Вношу коррективы в работу на день, если в этом возникает необходимость, и ухожу на амбулаторный прием. Амбулаторный прием - это разговоры и осмотр по меньшей мере тридцати, сорока пациентов, приехавших со всех сторон со своими жалобами и своим горем. Об этом речь впереди...

В течение сорока лет ежедневно за редкими исключениями, вызванными необходимостью, я открываю двери моей клиники. Право называть ее моей я получил тем, что всю свою профессиональную жизнь врача работаю в ней; в ней был воспитан своими учителями; в ней меня научили любить больных людей, нуждающихся в моей помощи; ей отданы, отдаются и впредь будут отданы мое сердце, мой интеллект, мои способности.

Именно здесь, в клинике, я научился хирургии, которая стала моим призванием и страстной любовью; здесь познал я труд, тревоги и радости, разочарование и восторги научного поиска; освоил, разработал и разрабатываю новые операции на позвоночнике, приносящие многим ранее "неизлечимым" больным здоровье и жизнь. В ней мною выращены и воспитаны десятки кандидатов и докторов наук - моих учеников, написаны мои научные труды, оформлены и получили жизнь мои мысли, в ней - в клинике - моя жизнь. Может быть, слова эти звучат несколько высокопарно, но это действительно так. Клиника - мой второй дом.

На заведование клиникой я был назначен приказом директора института доцента Дмитрия Петровича Метелкина в июне 1958 года. В то, теперь далекое, время я закончил свою докторскую диссертацию, и все мои помыслы были заполнены завершенной работой и предстоящей защитой. Росчерком пера директора я приобрел новое качество, сразу же отличившее меня от товарищей по работе. Тогда это было для меня и необычно, и непривычно. Клиника занималась общей ортопедией и травматологией и не имела своего научного "лица".

Обе мои работы - и кандидатская, и докторская - были посвящены заболеваниям и повреждениям тазобедренного сустава. Я хорошо владел хирургией тазобедренной области, что в те времена считалось вершиной ортопедической хирургии. Да и сейчас хирург-ортопед, хорошо владеющий хирургией тазобедренного сустава, - хирург высокого класса, заслуживающий всемерного уважения. В клинике велись разноплановые научные исследования по самым различным и многообразным вопросам ортопедии и травматологии.

Мне становилось тесно в рамках хирургии конечностей, которая составляла ортопедическую хирургию. Мои устремления уже тогда были обращены к ортопедии позвоночника, прикасаться к которому в то время позволяли себе лишь отдельные врачи-хирурги. И то входили они в эту "непознанную землю" с задней двери, к более доступной и поверхностно расположенной его части - заднему отделу позвоночника - остистым отросткам и дужкам. В голове моей воображение рисовало картины вмешательств на позвоночнике, вторжение в его святую святых - передние отделы. Вспоминая себя в те годы, я должен отметить, что в моих стремлениях к ортопедическому Эвересту не было легкости и недомыслия. Я понимал всю серьезность, трудность и сложность того вопроса, которому думал посвятить себя, высокую ответственность перед совестью за каждого больного человека, которого буду лечить. Я понимал, что работа в такой сложной и неизведанной области, как позвоночник, чревата вероятностью издержек, порой трагических, осложнений и ошибок. Не может развиваться новое сложное направление в хирургии, да еще в хирургии позвоночника, без них!

Все свои соображения и колебания я рассказал Дмитрию Петровичу. "Ну что же, Яков Леонтьевич, - подумав, неторопливо сказал он, - без издержек новое развиваться не будет. Ведь хирургия сердца развивается только потому, что кардиохирурги проходят и через ошибки, осложнения и трагические исходы. Без разумного риска прогресс хирургии немыслим".

Такая поддержка воодушевила меня и укрепила решение заняться хирургией позвоночника. С того времени прошло почти тридцать лет. Отдавая дань глубокого уважения, мудрости директора института тех лет, доцента Метелкина, я должен с удовлетворением подчеркнуть, что трагических осложнений на моем долгом и трудном пути было не больше, чем в клинике ортопедии и травматологии, занимающейся обычной ортопедией и травматологией.

Собрав коллектив, в котором еще вчера я был официально равен всем его членам, а сегодня стал его руководителем, в том числе и научным руководителем, я рассказал о своих мыслях и научных устремлениях, в которых был поддержан. С тех далеких времен со мной работает Вера Л., и до последних лет работал Эдвард Р. Они были в числе первых, кому я впервые, на свой риск и страх, не имея навыков и опыта в руководстве наукой, предложил научные темы для кандидатских диссертаций.

С Верой Л. мы одновременно пришли на работу во вновь организованный Институт восстановительной хирургии, травматологии и ортопедии в мае 1946 года. Она из госпиталя, я - из областной больницы. Вот с тех пор мы и работаем вместе. Вера - отличный человек, верный и преданный товарищ. Ни при каких обстоятельствах не подведет. Я думаю сорока лет достаточно, чтобы убедиться в этом. До Меня она имела тему для кандидатской диссертации. Много сил и времени отдала ей и довела ее до официальной защиты, однако защиты не получилось, так как тема оказалась крайне неудачной, "недиссертабельной".

Пережитая неудача не могла не сказаться на Вере, и долгое время она и слышать не хотела о какой-либо новой диссертационной работе, но мне поверила и согласилась "попытать счастья". Она очень быстро, толково и хорошо выполнила экспериментальное исследование по костной пластике на задних отделах позвоночника и успешно защитила эту работу, получив ученую степень кандидата медицинских наук. Несколько позже, под моим же руководством, Вера провела очень интересное и оригинальное исследование, аналогов которому нет ни в отечественной, ни в зарубежной литературе.

Это исследование касалось состояния сердца, магистральных кровеносных сосудов и внешнего дыхания при сколиотической болезни. Впервые были применены методики прижизненного контрастирования полостей сердца у этих больных. Были получены очень интересные, новые и оригинальные данные по изучаемым вопросам. Работа была оформлена как докторская диссертация и представлена к защите. Это случилось в период преобразования работы Высшей Аттестационной Комиссии. Председатели защитных советов в то время стали бояться собственной тени и всячески тормозили продвижение работ к защите.

Вера забрала свою работу и твердо решила не тратить свои нервы на это. Я не стал переубеждать, зная твердость ее характера и принципиальность. Работу она выполнила отличную. И, конечно, выждав какое-то время, с успехом защитила бы ее, но не захотела. Позже мы на этом материале издали монографию.

Эдвард Р. пришел в клинику в 1957 г. Под моим руководством он выполнил и успешно защитил кандидатскую диссертацию. Затем от меня же получил тему и для докторской диссертации по вопросу о заживлении тел сломанных позвонков. Он тоже попал в период реорганизации ВАК, но будучи более толерантным к внешним воздействиям, переждал период ее реорганизации и успешно защитил свою работу.

Когда Дмитрия Петровича сменил новый директор, произошла смена и "научного кабинета", вместо меня он был назначен на должность заместителя директора по науке, а через двадцать пять лет, в течение которых повседневно работал под моим руководством, сказал, что всего достиг сам и ничем мне не обязан. Так "зреют" некоторые люди.

Все остальные ученики того первого "сбора" тоже выросли, "защитились" и разлетелись. Пришли новые. А затем еще, еще и еще. Это закономерно, это свидетельство роста людей. Многие из них заведуют кафедрами, отделами, стали доцентами. Это приятно мне - руководителю. О некоторых грущу и по сию пору.

Мы развернули в клинике интенсивную работу. К нам потянулись больные люди, которые нигде не могли найти себе лечебного пристанища. Я много оперировал, отрабатывал технику известных операций на позвоночнике. Хорошо освоив операцию, я обучал своих помощников и брался за новую. Так довольно быстро были освоены все известные операции на позвоночнике, которые производились в различных клиниках мира. А больные все поступали, и для многих из них в арсенале известных для лечения болезней позвоночника операций нечего было подобрать, так как их не лечили активно, а наблюдали "в динамике" - пассивно и длительно, отправляли на курорты, назначали корсеты. Так жизнь подвела меня к необходимости разрабатывать новые операции, новые вмешательства на позвоночнике, новые тактические приемы, менять привычные установки к оперативным методам и пытаться лечить те болезни позвоночника, которые никогда оперативным путем не лечились.

Жизнь столкнула меня с девочкой-подростком Таней Д. с врожденным горбом - следствием того, что тела позвонков не разделились на отдельные сегменты, как в нормальном позвоночнике, а представлялись единой костной колонной, единым дугообразно изогнутым костным конгломератом. Все известные к тому времени методы и способы исправления горбов оказались непригодными для болезни, которой страдала Таня. В размышлениях о том, как ей помочь, родился новый способ исправления горбов в виде сегментарной вертебротомии, который в последующем стал составной частью многих операций, разработанных мною. Это была не просто новая операция, это был новый принцип исправления горбов.

Горб - кифоз, как известно, искривление позвоночника в переднезаднем направлении. Если посмотреть на такой позвоночник сбоку, то отчетливо обозначается более укороченная его передняя поверхность и более удлиненная, по сравнению с ней, задняя. Все существующие методы исправления горбов были основаны на укорочении задней - более длинной стороны искривленного позвоночника. Достигалось это путем образования клиновидного дефекта в задних структурах позвоночника и за счет сближения краев этого дефекта - уравновешивания величины передней и задней сторон. Как только такое уравновешивание достигалось, устранялся и горб.

К лечению болезни, с которой пришла Таня, такой метод был совершенно неприемлем из-за отсутствия подвижности между телами отдельных позвонков вследствие их несостоявшейся на отдельных этапах дифференцировки на отдельные сегменты, того состояния, которое в нашей науке носит название переднего неполного врожденного блока позвонков. Мне пришла в голову идея новой операции, заключавшаяся в том, чтобы вместо укорочения более длинной стороны искривленного позвоночника удлинять более короткий передний отдел его.

У Тани был искривлен грудной отдел позвоночника. Вскрыв грудную клетку, я рассек плевру, покрывающую тела позвонков, и обнажил их. Тщательно выделил, перевязал и рассек сегментарные кровеносные сосуды, расположенные на передней поверхности тел позвонков. От боковых поверхностей позвоночника отодвинул грудную аорту и защитил ее широкими металлическими лопатками. Затем тонким и острым костным долотом (в направлении справа налево) на семи уровнях рассек блокированный передний отдел позвоночника на отдельные сегменты, чем достиг подвижности между каждым из них.

Эту операцию я назвал сегментарной вертебротомией, так как позвоночник рассекался на отдельные сегменты. Операция прошла без осложнений, и Таня хорошо справилась с ней. Для полного исправления горба проделанного было недостаточно. Нужно было удержать позвоночник Тани в положении разгибания за счет подвижности между отдельными его сегментами до тех пор, пока между ними не наступит прочного костного сращения. В те времена никаких приспособлений для этих целей у меня не было.

Назавтра после операции я уложил Таню на матерчатый гамак так, что вершина бывшего горба приходилась на его середину. Концы гамака были прикреплены к тросам с грузами, переброшенными через блоки. Эти грузы и должны были распрямлять позвоночник. Исправление было достигнуто, и Танин позвоночник стал прямым. Радости моей не было предела. Однако очень скоро радости пришел конец. У Тани поднялась температура, и состояние ухудшилось.

Искал воспалительный процесс в легких, гнойное воспаление в ране - не нашел. А Таня становилась все тяжелее. Лишь на шестой день удалось выяснить причину ее тяжелого состояния. Задняя часть операционного разреза оказалась сдавленной гамаком, который из-за тяги грузами плотно прижимался к туловищу Тани. Кожа выдерживала это давление и внешне не изменялась. А вот глубже лежащие мышцы от сильного давления гамаком лишились притока крови и омертвели. Это и привело к тяжелейшему состоянию, которое было устранено открытием послеоперационной раны, разведением ее краев и иссечением омертвевших мышц. За отсутствие у меня опыта в послеоперационном ведении таких операций Таня поплатилась тяжелым осложнением, а я многими днями забот, тревог и переживаний. Ведь это было не просто осложнение, а осложнение после впервые осуществленной новой операции. К счастью, все закончилось благополучно, и Таня поправилась.

Накапливался опыт, накапливались знания по оперативному лечению болезней и повреждений позвоночника. Вскоре с докладом об операциях на позвоночнике я был приглашен директором Центрального института травматологии и ортопедии в Москве Мстиславом Васильевичем Волковым на Ученый Совет. Я исчерпал отпущенные мне сорок минут для доклада и стал завершать его. Аудитория потребовала продолжения. Так повторялось дважды. В целом мне пришлось говорить более двух часов.

По окончании доклада в зале долго не смолкали аплодисменты. Работники ЦИТО говорили, что такое случилось у них впервые в истории института. Естественно, что я получил большое удовлетворение. Полный сил и энергии с радостными надеждами я вернулся в клинику и с еще большим энтузиазмом взялся за продолжение своей работы. Сделанный мною доклад на заседании ортопедической "элиты" нашей страны и то, как он был принят, показали, что, несомненно, клиника добилась значительных успехов на путях хирургии позвоночника и заговорила о себе в полный голос.

Хотя впоследствии клиника много сделала в оперативной вертебрологии и были разработаны оригинальные методы лечения многих болезней и повреждений позвоночника, но почему-то больше ни разу в головной наш институт меня с докладом не приглашали.

Я много работал и заставлял работать своих помощников. Большинство из них восприняло это как должное, а некоторые не выдерживали. Расплатой за нежелание работать был уход из клиники. Иначе поступить я не мог. И вот почему. В обычных клиниках ортопедии и травматологии, где основные оперативные вмешательства производятся на костях и суставах ног и рук, относительно редко больные погибали от этих методов лечения. Конечно, и при операциях на конечностях возможны тяжелые и даже смертельные осложнения, но они редки до чрезвычайности.

При тех же операциях, при тех методах оперативного лечения, которые применяем мы, всякий раз стоит вопрос о жизни и смерти нашего подопечного. В этой ситуации не должно и не может быть компромиссов и скидок. В этой ситуации простить попустительство по отношению к больному, а тем более неполноценную работу или нежелание работать, совершенно недопустимо.

В клинике оставались только те, в ком я был уверен, кто действительно хотел и умел работать. Этими людьми я очень дорожил, оберегал их и всячески содействовал их росту, как профессиональному, так и научному. Это стало одним из постулатов клиники. В клинике образовался очень дружный и работоспособный коллектив. Ко мне потянулась молодежь. Стало известно, что рабочий день у меня не ограничен, что требования высокие, что нужно много работать, много уметь, много знать.

О Иване Петровиче Дегтяреве я уже рассказал. Марк Рожинский и Володя Савельев стали моими первыми докторами медицины, вышедшими из клиники. Теперь они оба профессора. Один возглавляет кафедру в медицинском институте, второй заведует лабораторией в Ленинградском НИИ ортопедии и травматологии. Женя Коваленко пришел ко мне в аспирантуру из Кузбасса. В эксперименте он изучил механизм возникновения "взрывных" переломов тел поясничных позвонков и, сочетая его с клиническим материалом, оформил как диссертацию. Сейчас он доцент кафедры детской хирургии - весьма солидный и респектабельный мужчина.

Боря Гольдман и Николай Водянов выполнили под моим руководством кандидатские диссертации, а позже и докторские. Один из них руководит клиникой, второй - директор НИИ. Игорь Ардышев, Володя Мотов, Гарри Крамер, Гена Жданов, Толя Ходов, Галя Тихменева, Костя Кузьмин, Миша Никольский, Алексей Швец, Юра Афанасьев, Валера Бобовников, Иосиф Брайловский, Валя Машинская, Римма Трясучева, Наташа Экштат, Маргарита Самолетова, Роберт Карих, Нина Маерова, Рита Омигова, Гена Коржавин, Толя Горячев, Владислав Рахинштейн, Миша Атаманенко, Саша Гладков, Миша Михайловский, Володя Фафенрот и многие другие стали кандидатами, а часть из них и докторами наук.

Все это разные люди - одни из них лучше, другие, быть может, менее хороши и как люди, и как специалисты, но все они близки и дороги мне. Память цепко держит имена и тех редких моих учеников, о которых приходится вспоминать с болью и сожалением. С сожалением от того, что в свое время проглядел в них людей, которым не следовало давать места в науке.

Понедельник - день тяжелый: впереди еще прием пациентов и клинический разбор. Прием пациентов всегда труден. Первая трудность заключается в напряженной работе мозга, интеллекта. Надо быстро сориентироваться в жалобах и состоянии больного человека, разобраться в основных проявлениях болезни, правильно их определить и распознать, решить вопрос о целесообразности и очередности помещения в клинику, хотя бы ориентировочно определить методы предполагаемого лечения. А больных много, очень много - весь вестибюль перед дверью кабинета, в котором я веду прием, заполнен ими.

Если посмотреть амбулаторные карты моих пациентов за три-четыре месяца, то, вероятно, можно составить список всех городов нашей страны - Запада, Востока, Юга, Севера. Почти все они приезжают с родственниками, а те непременно хотят поговорить со мной, объяснить мне состояние больных, рассказать о них, узнать о перспективах лечения и тому подобное. А больные тяжелые. Часто болезнь запущена и даже необратима. И так горько бывает порой за то, что слишком поздно попали ко мне. Ведь обратись они в клинику на год- два раньше, и можно было бы помочь, если не вылечить полностью, то значительно облегчить их состояние. А сейчас?!

Стараюсь сдерживать эмоции. Не проявлять их. Быть спокойным, выдержанным, не показывать своего состояния, своих мыслей. Это дается с трудом, а иногда и не удается вообще. Пациенты - люди весьма чуткие. Порой создается впечатление, что они читают мои мысли!

На приеме со мной всегда Вера Летина. Все приемы я веду с ней. Она мне хорошо помогает. Записывает амбулаторные карты, готовит больных, документацию. С ней я советуюсь. Приемы без нее - явление необычное. Часто привлекаю на прием и Дебору Л. Это мой невропатолог - отличный специалист, знающий нашу патологию, прекрасный диагност, но своеобразный и порой трудный в обычной жизни человек. Я очень ценю ее, хотя с ней иногда бывает трудно. Много лет мы работаем вместе в клинике и своей работой она искупает все прочее.

...В кабинет входит двадцатисемилетняя женщина. На костылях. Заплаканные глаза. Сидеть не может. Лежа поворачивается с трудом. Боли постоянные в пояснице и левой ноге, усиливающиеся при малейшем неосторожном движении, редком внезапном смехе, который совсем не часто появляется на ее устах в последние три года. Мать пятилетнего ребенка, а по существу - тяжелейший инвалид, беспомощный человек, требующий заботы и ухода даже в пустяках, требующий помощи в самом личном, в самом интимном. Обычная история.

Появились боли в пояснице лет пять тому назад. Молодая, здоровая, полная сил женщина, значения им не придала, да и прошли они вскоре. Все было забыто. Через год боли возникли. Жестче. Сильнее. Длительнее. Лечилась втираниями, порошками. Боли постепенно прошли. А еще через три месяца, выжимая белье, вдруг почувствовала резкую боль в пояснице и левой ноге, которая заставила лечь в постель, не дав завершить стирку. Вот с тех пор она больше уже не стирала, перестала заниматься домашней работой, не говоря уже о профессиональной, стала больной, а затем инвалидом.

Привезли ее в поликлинику. Посмотрел невропатолог. Диагноз - "радикулит". Массаж. Лечение в физиокабинете. Пока доберется в поликлинику, боли усилятся настолько, что с трудом выдерживает сеанс лечения, а по дороге домой опять усиление болей - заколдованный круг. Вместо лечения - мучение. Долго лечилась без толку. Наконец, направили к нейрохирургу. Диагноз - "грыжа диска". Стандартный диагноз, стандартное лечение. Операция. Частичное удаление дужек позвонков. По справке - удаление грыжи диска. А боли не прошли, даже усилились.

Повторная операция, якобы по поводу повторной грыжи (рецидив грыжи - по научному!). Опять боли. Еще одна операция. И еще одна. Всего четыре! Удивляюсь "мужеству" врачей, решившихся на такой "подвиг". Да и трудно сказать, чего здесь больше - мужества или чего-то другого? А в результате неисправимое ухудшение состояния, инвалидность. И это закономерно. К неполноценности межпозвонкового диска операциями добавлена неполноценность задних опорных структур позвоночника, да еще прорастание рубцовой ткани во вскрытый позвоночный канал, которая запаяла, замуровала, сдавила спинномозговые корешки, растягивая и повреждая их при всяком минимальном движении в пояснице.

А больная? Длительное грязевое курортное лечение. Неоднократное. Повторное. Многократное. Может боли и стихнут, уменьшатся, но здоровой полностью не будет. А она ведь молодая женщина - жена, мать. Хорошо если семья крепкая, если муж предан и выдержит такое испытание!

Кладу в стационар, в клинику. Буду обследовать. Иногда таким больным удается хоть частично помочь, а выздоравливают они редко. Буду оперировать. Может помогу ей. Ведь по сути дела жить только начала. И все наша некомпетентность! Страшна стандартизация в нашей врачебной специальности. И пишу об этом много, и выступаю часто. А таких несчастных все больше и больше. Больше малокомпетентных врачей стало лечить таких больных. Вот и результаты!

...Чудесная белокурая девочка трех лет. Носик чуть курносенький. Задорная, веселая, улыбается. Блестящие карие глаза с золотинкой. И мамины глаза. Тревожные. Напряженные. Ожидающие. Девочка как девочка. Расспрашиваю маму о дочке, а сам ощупываю ее чудесное детское тельце. Да, вот нашел. Чуть определяемый пальцами (моими привычными пальцами!), плотный выступ справа в нижнем грудном отделе позвоночника.

Диагноз предельно ясен: врожденный сколиоз, аномалия развития позвоночника. Нужно наблюдение в динамике. Стараюсь погасить тревогу матери. Говорю, что все хорошо. Беспокоиться нет оснований. Ребенок здоров, но требует наблюдения. Пока прогулки. Режим. Жесткая постель. Через полгода показать девочку повторно. Пусть мать еще хоть полгода поживет спокойно. Ей хватит волнений позже, когда встанет вопрос об операции.

Еще один пациент. Мужчина средних лет. С трудом заходит в кабинет, опираясь на две трости. Боли в спине. Увеличивающаяся слабость в ногах, которые вдруг подкашиваются, иногда приводит даже к падению. Боли начались после поездки в служебной машине, которая столкнулась с автобусом. От толчка ударился о сиденье и сел форсированно на него. Появилась боль в спине. Лечили от ушиба. Через три недели на спондилограмме был обнаружен перелом тела двенадцатого грудного позвонка. История заболевания настораживает. Обычно у мужчин такого возраста при описанных обстоятельствах переломы позвоночника не возникают. Начинаю расспрашивать о предшевствовавшей настоящему заболеванию жизни. Узнаю, что много лет страдает бронхиальной астмой. Ежедневно в течение многих лет лечится гормональными препаратами, так как без них приступ удушья не снимается.

Теперь все стало на свои места. Длительное лечение гормонами не проходит бесследно для костной ткани, в том числе и для позвонков. Они становятся малопрочными, "мягкими", плохо противостоят нагрузкам. Те усилия, которые никак не сказываются на нормальных позвонках, вызывают повреждение этих измененных под воздействием гормонов позвонков. Иногда я оперирую таких больных, когда появляются признаки тяжелого сдавления спинного мозга.

После таких операций остается тяжелое впечатление. И долго помнятся эти "ватные" позвонки, сминаемые прижатием пальцев. После таких операций хочется забыться, забыть, что ты хирург. Настолько чувствую себя беспомощным! Патологический, то есть ненормальный, перелом тела позвонка на почве гормональной спондилопатии - перерождения костной ткани позвоночника под воздействием гормонов. Каждый прием их способствует гибели костной ткани, а без гормонов человек жить не может! Разве это не трагедия!?

И еще много других "обычных" для меня пациентов